Часть русской культуры

21 сентября в Москве скончалась поэтесса Зинаида Миркина, никогда не сомневавшаяся в «предельной русскости» Крыма

Позиция «иконы отечественной словесности» во взглядах на прошлое и настоящее полуострова стала настоящим мерилом честности для многих представителей столичного бомонда.

Последняя веха биографии

«Только что сообщили: скончалась Зинаида Александровна Миркина», — написал на своей странице в Facebook ее близкий друг, поэт и православный священник Сергей Круглов. Точка в долгой, нелегкой, но честной и интересной жизни поставлена. Осталось только промелькнуть короткими сообщениями во всех новостийных лентах, стать темой для панегириков. А начиналось все слишком давно, 92 года назад, холодным зимним днем 10 января 1926 года. Если, как теперь принято говорить, прожить надо так, чтоб о тебе помнила Википедия, то цель достигнута. Википедия помнит. Но это ли мерило? Для Зинаиды Александровны слава и известность не были ориентирами. Она никогда не хотела быть ни скандальной, ни эксцентричной. Только честной. А еще иметь возможность заниматься тем, для чего пришла в этот мир. Понимание своего предназначения пришло рано, в то трагичное пятилетие, когда она тяжело болела, была прикована к постели и писала исключительно «в стол», даже госэкзамены, как выпускница филологического факультета МГУ, сдать не могла. Чуть не ушла уже тогда. Но осталась, чтобы выполнить предначертанное.

Наиболее известные ее заслуги — переводы великих мира сего, в частности Рабиндраната Тагора и Райнера Марии Рильке. Но говорить устами даже столь значимых персон — это так мало. И она заговорила от своего имени. С начала 90-х стала интенсивно печататься. Вышли сборники стихов «Потеря потери» (1991, переиздано в расширенном виде, включая переводы суфийской поэзии, в 2001), «Зерно покоя» (1994), «Мои затишья» (1999), книги «Огонь и пепел» (работа о Цветаевой, 1993), «Истина и её двойники» (работы о Достоевском и Пушкине, 1993), «Три огня» (сказки, 1993), «Озеро Сариклен» (роман плюс сборник стихов «Дослушанный звук», 1995), «Великие религии мира» (совместная работа с мужем — Григорием Померанцем, 1995, переиздано в 2001), «Невидимый собор» (работы о Рильке и Цветаевой плюс все переводы Рильке, 1999), «У костра гномов» (сказки, 2000). Совместно с супругом, философом-гуманистом Григорием Померанцем издала работу «Великие религии мира». А потом ее спросили о Крыме. Наверное, учитывая происхождение, хотели услышать что-то в стиле Макаревича. Но она ответила честно, как человек, не раз прикасавшийся к истокам, как человек интеллигентный и знающий: «Крым, конечно, часть русской культуры».

Взгляд из будущего

Статья Миркиной «о самой главной нашей сегодняшней боли — российско-украинском разрыве», опубликованная в «Российской газете», наделала много шума. Говорили разное. Но потом пришло осознание, что Миркина, несмотря на весьма почтенный возраст, не побоялась взять на себя выполнение очень важной духовной миссии, а именно указать «не помнящим родства» на то, что Крым никогда не переставал быть частью культурного эгрегора России. «Жизнь Миркина понимает как приход „оттуда“ и возвращение обратно, а смерть — как возвращение к корням и радость встречи с самим собой… поэтесса в медитациях, мечтах и видениях готова к контакту с духовными реалиями…» — написал о Зинаиде Александровне немецкий славист Вольфганг Казак. И это действительно так, именно поэтому Миркина и смогла собрать крымский ментальный конденсат и ощутить русскость его вкуса.

В первую очередь Миркина, конечно, упомянула о Волошине и о Коктебеле. «…вспомню Волошина. Его Коктебель, который стал для меня символом такого спорного сейчас и такого дорогого сердцу Крыма, — писала Зинаида Александровна. — Когда Волошин приехал в пустой Коктебель, он был покорен его красотой и начал обустраивать это благословенное место. Умирая, поэт завещал два дома — свой и матери, а также приморский парк Союзу советских писателей. Со временем там возник прекрасный Дом творчества, на дорожках парка стояли таблички: «Соблюдайте тишину, работают писатели».

Без этой волошинской реальности она себя не мыслила: «Все это я слишком хорошо помню. Мы с мужем ездили в коктебельский Дом творчества с 74 по 97 год. В Феодосии нас всегда ждал автобус Дома творчества, и шофер Лёня увозил нас в родной Коктебель… Ну, а затем перестройка… Мы стали уже снимать комнату у частных лиц. А прежние работники Дома творчества, встречая нас, напускались с упреками: «Почему Москва нас бросила?»

А дальше, казалось бы, критика. Но критика справедливая, расставляющая все точки над «i», с пониманием того, чего не замарать и не отринуть: «Коктебель при советской власти был гораздо лучше, чем сейчас. И здравоохранение было лучше. И образование. Да, несмотря на весь ужас советского времени, вопреки ему, мы были наследниками великой культуры, и, как бы ее ни интерпретировали, как бы ни корежили, она признавалась священной».

Примечательные признания человека, не любившего «советский режим», стремившегося к демократии, приветствовавшего раскол СССР и только много лет спустя осознавшего, сколь болезненные потери повлекли за собой события 90-х. И боль от потери Крыма оказалась одной из самых мучительных, такой, какая возникает только от потери самого важного, от потери частицы себя.

«Дом творчества (в Коктебеле) стал Лёниной собственностью (Лёня — тот самый водитель, о котором упомянуто выше). Парк — его имением (без копейки, даром). И кончился Дом творчества. Стал гостиницей Лёни, которого теперь зовут Леонидом Николаевичем. Объем тела прежнего Лёни увеличился втрое. Ну, а о тишине, о молитвенной сущности Коктебеля пришлось забыть», — вспоминала Зинаида Александровна. И звучало это покаянием, что всё тогда пошло не так, как виделось. Лишним подтверждением и без того известного «Всякую революцию задумывают романтики, осуществляют фанатики, а пользуются ее плодами отпетые негодяи». Миркина не желала родной стране украинской майданутости, потому возвращение Крыма стало для нее своего рода гарантом, что с Россией всё будет хорошо.

X